вторник, 21 ноября 2017 г.

Моя альтернативная любовь

 
Давно уж, давно уж кто-то из умных, а кто – хоть убей, не припомню, сказал, что у любви нет альтернативы. Ни лучшей, ни худшей. Вообще нет никакой. От слова «совсем». И замены ей нет. И не было никогда.
Давнёхонько увлекаюсь логикой, и верю в неё, как в Ньютоновский закон всемирного тяготения. Вот и хочу пофилософствовать на эту тему. Но не о любви между мужчиной и женщиной. Или, наоборот, между женщиной и мужчиной, если кому так угоднее. А какая разница? – спросите вы. М-м-м, это с чьей стороны посмотреть. Возьмем мужчину. Он может быть жутким занудой, пить-курить-кутить, постоянно валяться на диване, разбрасывать носки по квартире, вечно оставлять не закрытой крышку унитаза или тюбик зубной пасты… Но жена всё равно его любит, или терпит. А как поступает среднестатистический мужчина, узнав, что его зазнобушка Оза аль Роза – стервоза? Фюйть… и поминай, как звали.
Но в этом эссе речь пойдет совсем о другой любви – к Родине-Отчизне, к своей Малой Родине, к стране проживания. В качестве исходного тезиса мне представляется вполне уместным высказывание небезызвестного полководца и интеллектуала (да-да, не удивляйтесь, Бог наделил его и этим даром) Наполеона Бонапарта: «Любовь к родине – первое достоинство цивилизованного человека».
У меня лично любовь к Малой Родине куда сильнее любви к ненькi-Українi с её жовто-блакитным помешательством. С годами я всё больше скучаю, и всё чаще мне снится родное село Розальевка на севере Одесщины – место, где я родился, и где прошло мое детство. Для меня это самое родное место на земле! Говорят, что подобная тоска – спутница старости. А оптимисты «успокаивают», напоминая две пословицы: «Каждой птице своё гнездо мило» и «Всяк кулик своё болото хвалит». Так что с ностальгией надо как-то смириться и продолжать жить. Ведь в прошлое не вернешься.
Но разве можно забыть всё связанное с первыми радостями жизни? Там не было ни забот, ни хлопот... Было просто детство, просто счастье... «Считалось наше детство беззаботным, // Хоть и была полуголодной жизнь, // А взрослые всё время были на работе. // Они «успешно» строили коммунизм» (Станислав Колесников).
А мы с детворою всё лето босиком на пыльных улицах проводили, домой возвращались только к ужину. Пили сырую воду из любого подвернувшегося источника. Из навозной кучи голыми руками выковыривали червей для рыбалки. А вот лягушек трогать руками брезговали из-за предубеждения, что на руках появятся бородавки. С удовольствием ели зеленые абрикосы, сливы, яблоки и груши. И если от этой кислятины болели животы, никогда не признавались об этом родителям. Бегая, мы падали, набивали шишки, разбивали до крови локти и коленки. Стиснув зубы, мазали вечером ссадины зеленкой, и никогда не плакали. Глубоко засевшие в пальцы рук и пятки ног занозы из шипов растений тут же самостоятельно вытаскивали булавкой или иголкой, предварительно сильно расковыряв кожу. И, заметьте, никакой дезинфекции, стерильных бинтов и лейкопластырей! Не припомню ни одного случая инфекции…
Любым сподобившимся мячиком играли в футбол. Поочередно гоняли обруч, снятый с дубовой бочки на колхозном дворе. Вечером, как стемнеет, играли в жмурки за околицей. Тайком от родителей гурьбой ходили на отдаленный скотомогильник, чтоб посмотреть на волков… У отца моего друга был велосипед, так на нём поочерёдно катались все пацаны с нашей округи. Собственные велики у нас появились позже, в 12–13-летнем возрасте.
В родном краю было та-а-а-ак много лета... И длилось оно долго и радостно… С конца мая и до дня Ильи пророка мы купались в ставку, заодно и лошадей колхозных там купали. В знойные дни часами из воды не вылезали. Родители ругали: хватит талапаться – верба из попы вырастет. Зимой на замерзшем ставку до изнеможения катались на коньках; прорубали во льду полыньи, чтоб рыба не задохнулась. Юннаты, однако. Хоть и слова такого в то время мы не знали. Снеговиков не лепили, у нас была более интересная забава: искали скопления метана подо льдом на окраинах ставка, острым штырем делали дырочку и поджигали выходящий газ. Высота пламени порой превышала метр, и горел газ до полминуты.
А разве можно забыть просторные колхозные поля, засеянные пшеницей, кукурузой, подсолнухами! Магнитом манили окрестные пригорки, балки, овраги, дубравы. По весне мы находили в размытых талыми водами оврагах оставшиеся со времени войны советские и немецкие винтовочные и автоматные патроны, и даже мелкокалиберные снаряды. Разводили костер, клали в него по нескольку штук зарядов, а сами прятались в ближайшем овраге, ожидая серии взрывов. Конечно, это не нынешние салюты-фейерверки, но канонада звучала та ещё. Куры от испуга минут десять кудахтали по всему селу…
Уходили за несколько километров от дома в лесозащитные полосы, посаженные в первые послевоенные годы по сталинскому плану преобразования природы… В посадках мы лакомились шелковицей, дикой черешней, вишней, алычой, жерделями… А баштан, куда мы, пацаны, ватагой ходили кавуны тырить! Разделимся на две группы – одна отвлекает на себя сторожа из куреня, а вторая с другого края бахчи таскает арбузы в ближайшее кукурузное поле. Затем, после присоединения первой группы, карманным ножиком разрезаем добычу большими скибками, серединку с удовольствием выедаем, а всё остальное оставляем пчелам и осам – до корки никогда не ели. Арбузы были большими, пяти-шести хватало на целую ораву. Нынешние арбузы по сравнению с теми из далекого детства – это просто крыжовник рядом с яблоками…
Кроме набегов на баштан, были и другие шалости «на грани фола». По колхозным садам и виноградникам шастали, и рыбу в колхозном пруду украдкой от рыбовода-сторожа ловили, и в сельский клуб не только в библиотеку ходили, но и вечером тайком через окно пролазили на запрещенные детям фильмы типа «Фанфан-Тюльпан». А некоторые в 5-6-летнем возрасте курить пробовали – в клочки газеты заворачивали измельченные высохшие коровьи лепешки. Играли в карты, и не только в «дурака», но и в «очко» – на щелбаны, иногда на мелкие деньги. Подражая взрослым, многие пацаны ругались по-матерному. Но был негласный внутренний запрет: только в своей стайке! Нельзя ругаться при взрослых и при девочках. И ещё один примечательный факт – не помню ни одного случая, когда бы мальчишки подрались друг с другом, или одна компания с другой.
Думаете, что мы всё время бездельничали? Как бы не так! Приходилось много работать по хозяйству: помогать родителям сажать огород, сапать и пропалывать от сорняков, помогать убирать урожай, ухаживать за домашним скотом и птицей, каждый день заготавливать два-три мешка травы корове на ночь, вечером встречать корову с пастбища и напоить её – выпивала полтора-два ведра воды сразу. И много другой посильной работы по хозяйству приходилось делать. Также моей обязанностью с 6 лет было пасти отару овец селян, когда приходила очередь нашей семьи.
Вдвоем со старшей сестричкой много помогали маме на её колхозной работе: когда она была свинаркой – чистили клетки от навоза, носили хрюшкам корм; на полевых работах – особенно осенью при уборке сахарной свеклы.
И вот что примечательно и даже символично. О родном крае, где прошло детство, память помнит лишь хорошее. И даже то, что жизнь там омрачало, сегодня кажется мне дорогим. А ещё мне кажется, что великий Кобзарь именно о моем родном селе написал: «Садок вишневий коло хати, // Хрущі над вишнями гудуть, // Плугатарі з плугами йдуть, // Співають ідучи дівчата, // А матері вечерять ждуть».
Но перед вечерей/ужином летом я непременно выпивал залпом кружку парного молока; мама наливала его прямо из подойника сразу после дойки коровы. А рядом с отчим домом/хатой росли не только вишни, но и пять больших деревьев грецкого ореха. Три из них плодоносили ежегодно, а два всегда почему-то были «холостыми».
И наши сельские дівчата, вернее, молодухи – все такие румяные, со своими подолами, хустками; с работы в подоле иногда несут свеженькие огурчики-помидорчики, либо яблоки…
Да, и не удивляйтесь колхозных плугатарей я тоже хорошо помню. В начале 50-х годов тракторов в колхозе было совсем мало, а работы невпроворот. Поэтому я часто погонял быков и лошадей, когда отец пахал плугом колхозное поле; вместе с другими сверстниками-мальчишками управлял лошадьми при культивации междурядий виноградника и при уборке пшеницы лобогрейкой.
В родном краю пошел впервые в школу, в первый класс… Мама вкуснее всех варила борщ, вареники, хлеб пекла горячий, а её плачинды и вертуты – это нечто! Мама первой меня всегда встречала после длительной отлучки из дома… И вечерять звала.
Семнадцатилетним безусым юнцом я навсегда покинул родительское гнездо. Хотя и до этого последние три учебных года 8–10 классов жил не дома, а на съемной квартире в райцентре – городе Котовск. Дома появлялся только в воскресенье. После школы – уже в 220 километрах от дома, в Одессе. Два года в институте, три года – служба в армии, следующие три года – продолжение учебы в институте. А с двадцатипятилетнего возраста последующие две трети моей жизни (сухим языком – 66,67%) вдали от родины, от юности беспечной, проходят в Латвии мои года.
Конечно, с тех пор на Малой Родине я не единожды бывал: каникулы, побывка, отпуск… Вступив на крыльцо родное, неизменно испытывал радость. При расставании становилось грустно, щемило сердце. Провожая, мама говорила всегда: Миша, сыну, не кручинься, Бог с тобой!
К сожалению, родители уже умерли, сестры и брат проживают в других местах, друзья односельчане тоже все разлетелись кто куда... И становится ещё более грустно от того, что в дом детства я уже не могу приехать. Там давно живут другие люди.
Вот такая наша жизнь, вот такая… Из отчего края, где прошло детство, и где остались твои корни, уехать можно; но его невозможно ни вернуть, ни забыть.
А теперь плавно перейдем ко второй части моего философствования на заданную тему. Как я отношусь к Латвии, где живу вот уже 48 лет? Положительно, нейтрально или отрицательно? Можно ли в данном случае называть страну проживания родиной? Заметьте, умышленно написал с маленькой буквы… И, страшно спросить, а ещё страшнее признаться – люблю ли я Латвию? И если люблю, то «за что» или «вопреки»?
Прямые вопросы требуют однозначного ответа. Экивоки читатель не примет.
Итак, Латвия не является моей Родиной. Это всего лишь страна моего проживания. А вот для родившихся здесь моих детей и внуков Латвия является Родиной. Да, мне нравится Латвия как страна, но вот как государство – нет. Латвийская Республика, словно мачеха, меня не любит. И здесь у нас нелюбовь взаимная. Это ни осуждение, ни восторг, ни грусть, ни радость – это всё вместе. Объяснение этому изложил в предыдущей публикации «Да не скис я, шьёрт побьеры!», опубликованной 10 ноября на этом сайте.
Почему мне нравится Латвия как страна? Причин тому много. Прежде всего, за европейскую стильность, за архитектуру, за прекрасные церкви, дворцы и старинные замки, за национальные и природные парки, за живописные пейзажи, красоту и чистоту природы – и до всего этого рукой подать. Нравится Латвия за культурные обычаи и менталитет её жителей, за неспешное течение жизни и малую плотность населения за пределами столицы. Нравятся многие бытовые вещи, от которых зависит повседневная жизнь – продукты питания, развитая инфраструктура, общественный транспорт, доступность бытовых услуг и сервиса, отсутствие криминала...
Скажу банальность, но мне нравится, что в Латвии есть зима, весна, лето и осень. Здесь немного сыровато, но зато радует каждый теплый летний день и каждый луч солнца зимой. Лето мы по-особенному ценим, потому ждем его долго, а пролетает оно незаметно.
Здесь всё по-домашнему – уютно, красиво, тихо и безопасно. Спокойствие – везде, стоит только уйти с центральных улиц Риги, и ты окунаешься в тишину. Даже в узеньких улочках Старой Риги и на улице Йомас – главном променаде курортной Юрмалы, редко встретишь спешащих людей. А в районных городишках так и вовсе – тишь да благодать.
Подытожу всё вышесказанное кратко: в Латвии есть всё для того, чтобы просто жить.
За прожитое здесь время я не только изъездил маленькую по размерам Латвию вдоль и поперёк. Мне довелось долгие годы рука об руку работать со многими порядочными, думающими, совестливыми и отзывчивыми латышами. Назову их имена: Эдвин, Волдемар, Вилис, Арвид, Ленард, Улдис, Дзинтарс, Жан, Янис, Петерис, Марта, Илза, Расма, Эрна, Аусма, Гайда, Элга, Юдите, Астра, Бирута, Эдит, Велта, Нора, Зигрида, Эрика, Вия…
Со всеми ними что на бытовом уровне, что в трудовом коллективе всегда, и в «той», и в «этой» жизни, находили и находим взаимопонимание, и они воспринимают меня как равноправного, а не как второсортного жителя Латвии. И замечу, что когда беседуем в расслабленном, а не в напряженном состоянии, то наших правящих политиков видим в одинаковом свете и цвете. И еще скажу: русскоязычное население Латвии уважает и ценит эту страну, и желает ей процветания. Мы добросовестно работаем, исправно платим налоги, соблюдаем законодательство и тоже хотим чувствовать свою принадлежность к стране. Печально, что нас, носителей русского кода, делают жертвой политических интриг.
Вот такая у меня альтернативно-диалектическая любовь, укладывающаяся в философский закон единства и борьбы противоположностей.